16 октября 2010 в 14:47
Одно время тема школы была ведущей в общественном сознании, теперь многие наваливают кучи дерьма на образ жизни советского человека, но, могло ли быть в целом недостойным общество, охваченное заботой о подрастающих поколениях. Причем внимание направлялось на нравственное здоровье и разумность, благодаря чему даже моральные уроды талантливы во лжи о своем прошлого и об истории своей Родины.
Недавно мы наблюдали всплеск общественного сознания, вызванный сериалом Валерии Гай Германики «Школа». Казалось бы, общество умудренное опытом постсоветского существования могло бы, наконец, додуматься о сути коренного вопроса воспитания. Увы. Я бы хотел посильным образом обозначить сам этот вопрос и вновь поднять тему воспитания здоровой будущности. Похоже, что у многих гайдпарковцев начисто отсутствует понятие о преемственности, а, следовательно, нет ни критерия для суждений ни нравственного права на суждение.
Недавно мы наблюдали всплеск общественного сознания, вызванный сериалом Валерии Гай Германики «Школа». Казалось бы, общество умудренное опытом постсоветского существования могло бы, наконец, додуматься о сути коренного вопроса воспитания. Увы. Я бы хотел посильным образом обозначить сам этот вопрос и вновь поднять тему воспитания здоровой будущности. Похоже, что у многих гайдпарковцев начисто отсутствует понятие о преемственности, а, следовательно, нет ни критерия для суждений ни нравственного права на суждение.
М. Фуко – Надзирать и наказывать. Рождение тюрьмы. – М. «Ad marginem». 1999.
«Обратимся теперь, после Видока и Ласенера, к третьему персонажу. Он сделал всего один краткий выход; его известность вряд ли продержалась более одного дня. Он был лишь мимолетным образом мелких противозаконностей: тринадцатилетний мальчуган без крова и семьи, обвиненный в бродяжничестве. Приговоренный к двум годам исправительной колонии, он, несомненно, надолго попал в круговорот делинквентности. Конечно, он остался бы незамеченным, если бы не противопоставил дискурсу закона, сделавшего его делинквентом (больше даже во имя дисциплин, чем в соответствии с кодексом), дискурс противозаконности, которая устояла перед принуждениями и обнаружила недисциплинированность, существующую систематически двусмысленным способом как беспорядочное устройство общества и как утверждение непреложных прав. Все противозаконности, расцененные судом как правонарушения, обвиняемый переформулировал как утверждение жизненной силы: отсутствие жилья — как бродяжничество, отсутствие хозяина — как независимость, отсутствие работы — как свободу, отсутствие организованного и регулярного труда - как полноту дней и ночей. Это столкновение противозаконности с системой «дисциплина-наказание-делинквентность» было воспринято современниками (точнее, оказавшимся в суде журналистом) как комическое проявление схватки уголовного закона с мелкими фактами недисциплинированности. И действительно, само дело и последовавший приговор представляли сердцевину проблемы законного наказания в XIX веке. Ирония, с какой судья пытается окружить недисциплинированность величием закона, и дерзость, с какой обвиняемый возвращает ее в число фундаментальных прав человека, создают показательную сцену для уголовного правосудия.
Поэтому ценен отчет, появившийся в «Gazette des tri-bunaux»: «Председатель: Спать надо дома. — Беас: А у меня есть дом? — Вы постоянно бродяжничаете. — Я тружусь, чтобы заработать на жизнь. — Ваше общественное положение? - Мое общественное положение. Начать с того, что их у меня не меньше тридцати шести. Я ни на кого не работаю. Я давно уже делаю, что подвернется. У меня днем одно положение, ночью - другое. Днем, например, я раздаю рекламки всем прохожим, гоняюсь за прибывшими дилижансами и переношу багаж пассажиров, хожу колесом по авеню Нейи*. Ночью спектакли, я распахиваю дверцы карет, продаю билеты. У меня много дел. — Лучше бы вы поступили учеником в хороший дом. — Вот еще! Хороший дом, ученичество - тоска зеленая. И потом хозяин... вечно ворчит, никакой свободы. - Ваш отец не зовет вас домой? — Нет у меня отца. — А ваша мать? — Нет у меня ни матери, ни родственников, ни друзей. Я свободен и независим». Услышав приговор — два года исправительной колонии, - Беас «скорчил мерзкую мину, а потом вернулся в свое обычное хорошее настроение: "Два года, никак не больше двадцати четырех месяцев. Ну, в путь"».
Именно эту сцену перепечатала «La Phalange». И значение, придаваемое ей газетой, чрезвычайно неторопливый, тщательный ее разбор показывают, что фурьеристы усматривали в столь обычном деле игру фундаментальных сил. С одной стороны, силы «цивилизации», олицетворяемой судьей — «живой законностью, духом и буквой закона». Она обладает собственной системой принуждения; по видимости это свод законов, на деле же - дисциплина. Необходимо иметь место, локализацию, принудительное «прикрепление». «Надо спать дома», — говорит судья, поскольку, по его мнению, все должны иметь дом, жилище; будь то роскошное или жалкое; задача судьи - не обеспечить жильем, но заставить каждого индивида жить дома.
Кроме того, индивид должен иметь положение, узнаваемую идентичность, раз и навсегда установленную индивидуальность. «Ваше общественное положение? — Этот вопрос — простейшее выражение порядка, утвердившегося в обществе. Бродяжничество ему отвратительно, оно дестабилизирует его. Необходимо иметь прочное, постоянное общественное положение, думать о будущем, о безопасном будущем, о том, чтобы гарантировать его от любого посягательства». Наконец, надлежит иметь хозяина, занимать определенное место на иерархической лестнице. Человек существует, только когда он вписан в определенные отношения господства. «У кого вы работаете? Иными словами, раз вы не хозяин, то должны быть слугой. Дело не в вашей индивидуальной удовлетворенности, а в необходимости поддерживать порядок». Дисциплине в облике закона противостоит именно противозаконность, предъявляющая себя как право; не столько уголовное правонарушение, сколько недисциплинированность является причиной образования бреши. Недисциплинированность языка: неправильная грамматика и тон реплик «указывают на резкий раскол между обвиняемым и обществом, которое в лице председателя суда обращается к нему в корректной форме». Недисциплинированность, вызываемая врожденной, непосредственной свободой: «Он прекрасно понимает, что подмастерье, рабочий - раб, а рабство плачевно... Он прекрасно понимает, что уже не сможет наслаждаться этой свободой, этой владеющей им потребностью движения в устоявшемся порядке жизни... Он предпочитает свободу, и важно ли, что другие считают ее беспорядком? Свободу, иными словами — спонтанное развитие индивидуальности, «дикое» развитие, а значит, грубое и недалекое, но естественное и инстинктивное». Недисциплинированность в семейных отношениях: не имеет значения, был ли этот несчастный ребенок брошен или убежал сам, потому что он «не смог бы вынести рабство воспитания, родительского или иного». И во всех этих мелких недисциплинированностях, в конечном счете, отвергается «цивилизация» и пробивает себе путь «дикость»: «Работа, лень, беззаботность, распутство, все что угодно, только не порядок; в чем бы ни заключались занятия и распутство, это жизнь дикаря, живущего одним днем и не думающего о будущем».
Несомненно, анализы в «La Phalange» не могут рассматриваться как типичные для тогдашних дискуссий о преступлении и наказании в массовых газетах. Тем не менее, они принадлежат к контексту этой полемики. Уроки фурьеристов не прошли втуне. Они получили отклик, когда во второй половине XIX века анархисты, избрав своей мишенью уголовно-правовую машину, поставили политическую проблему делинквентности; когда они желали видеть в ней самое боевое отвержение закона; когда они пытались не столько возвеличить бунт делинквентов как геройство, сколько отделить делинквентность от захвативших ее буржуазной законности и противозаконности; когда они хотели восстановить или создать политическое единство народных противозаконностей.»
О чем говорит это стремление «восстановить или (что еще более показательно) создать единство народных противозаконностей»? – Об искони укоренившемся и всеобъемлющем глобальном противостоянии людей как рода людского в целом – власти, той реальной по эффективности и масштабности своего воздействия силе, которая контролирует и направляет его развитие. Народная стихия в лице анархистов провозгласила, хотя и не до конца осознанно, желание и потребность вернуться к глобально-фундаментальному противостоянию, не понимая искусственного характера (навязанного человечеству извне, а не в результате спонтанного всемирно-исторического развития цивилизации на планете) этого отношения. Таким образом, мы убеждаемся во вторичном характере классовых отношений, как и формирования классов, как уже своего рода дисциплинирования (европеизации) человечества на основе неписанного и почти несознаваемого людьми все равно к какому бы классу или сословию они не принадлежали, однако же по-настоящему действительного закона. Собственно вся история и может быть резюмирована как концептуально и методологически, тщательно и безжалостно к людям, к человеку как таковому, закольцованная структура эксплуатации отчужденной спонтанности как ресурса развития. Опять же глобально. И мальчик в данном случае лишь изобличает в лице судьи и суда как официальной инстанции рабский характер власти имущих и государства как такового. Действительно, по сравнению с королевской властью, скандальный характер которой вскрылся другим таким мальчиком в сказке Андерсена «Волшебное платье короля», положение вещей явно усугубилось.
К сожалению Фуко не дожил до 90-х прошлого века когда мир был ввергнут в диалектическую фазу «отрицания отрицания» какой бы то ни было дисциплинированности и законности путем последовательного стимулирования дикой спонтанности и поощрения в самых диких формах индивидуальности за счет всего общества и его будущности. Как правильно заметил А. Секацкий гораздо более фундаментальное отношение должно быть описано по аналогии с произведением М. Фуко в сочинении под названием «Выслеживать и шпионить». Впрочем, труд сей мог бы быть написан только после окончательной победы воссозданного «политического единства народных противозаконностей». Недаром политический либерализм (по существу мировое масонство) в лице Фукуямы поспешил прихватизировать концепт «конца истории» упреждая осознание людьми апокалиптичности, финальности глобализации.
Я уже предлагал в обсуждениях сделать Гайдпарк открытым народным университетом. Своё слово надо держать, ведь, предлагая это, я вменил себе в обязанность поработать над основанием. Возможно, точно обозначенный вопрос и является этим основанием?
«Обратимся теперь, после Видока и Ласенера, к третьему персонажу. Он сделал всего один краткий выход; его известность вряд ли продержалась более одного дня. Он был лишь мимолетным образом мелких противозаконностей: тринадцатилетний мальчуган без крова и семьи, обвиненный в бродяжничестве. Приговоренный к двум годам исправительной колонии, он, несомненно, надолго попал в круговорот делинквентности. Конечно, он остался бы незамеченным, если бы не противопоставил дискурсу закона, сделавшего его делинквентом (больше даже во имя дисциплин, чем в соответствии с кодексом), дискурс противозаконности, которая устояла перед принуждениями и обнаружила недисциплинированность, существующую систематически двусмысленным способом как беспорядочное устройство общества и как утверждение непреложных прав. Все противозаконности, расцененные судом как правонарушения, обвиняемый переформулировал как утверждение жизненной силы: отсутствие жилья — как бродяжничество, отсутствие хозяина — как независимость, отсутствие работы — как свободу, отсутствие организованного и регулярного труда - как полноту дней и ночей. Это столкновение противозаконности с системой «дисциплина-наказание-делинквентность» было воспринято современниками (точнее, оказавшимся в суде журналистом) как комическое проявление схватки уголовного закона с мелкими фактами недисциплинированности. И действительно, само дело и последовавший приговор представляли сердцевину проблемы законного наказания в XIX веке. Ирония, с какой судья пытается окружить недисциплинированность величием закона, и дерзость, с какой обвиняемый возвращает ее в число фундаментальных прав человека, создают показательную сцену для уголовного правосудия.
Поэтому ценен отчет, появившийся в «Gazette des tri-bunaux»: «Председатель: Спать надо дома. — Беас: А у меня есть дом? — Вы постоянно бродяжничаете. — Я тружусь, чтобы заработать на жизнь. — Ваше общественное положение? - Мое общественное положение. Начать с того, что их у меня не меньше тридцати шести. Я ни на кого не работаю. Я давно уже делаю, что подвернется. У меня днем одно положение, ночью - другое. Днем, например, я раздаю рекламки всем прохожим, гоняюсь за прибывшими дилижансами и переношу багаж пассажиров, хожу колесом по авеню Нейи*. Ночью спектакли, я распахиваю дверцы карет, продаю билеты. У меня много дел. — Лучше бы вы поступили учеником в хороший дом. — Вот еще! Хороший дом, ученичество - тоска зеленая. И потом хозяин... вечно ворчит, никакой свободы. - Ваш отец не зовет вас домой? — Нет у меня отца. — А ваша мать? — Нет у меня ни матери, ни родственников, ни друзей. Я свободен и независим». Услышав приговор — два года исправительной колонии, - Беас «скорчил мерзкую мину, а потом вернулся в свое обычное хорошее настроение: "Два года, никак не больше двадцати четырех месяцев. Ну, в путь"».
Именно эту сцену перепечатала «La Phalange». И значение, придаваемое ей газетой, чрезвычайно неторопливый, тщательный ее разбор показывают, что фурьеристы усматривали в столь обычном деле игру фундаментальных сил. С одной стороны, силы «цивилизации», олицетворяемой судьей — «живой законностью, духом и буквой закона». Она обладает собственной системой принуждения; по видимости это свод законов, на деле же - дисциплина. Необходимо иметь место, локализацию, принудительное «прикрепление». «Надо спать дома», — говорит судья, поскольку, по его мнению, все должны иметь дом, жилище; будь то роскошное или жалкое; задача судьи - не обеспечить жильем, но заставить каждого индивида жить дома.
Кроме того, индивид должен иметь положение, узнаваемую идентичность, раз и навсегда установленную индивидуальность. «Ваше общественное положение? — Этот вопрос — простейшее выражение порядка, утвердившегося в обществе. Бродяжничество ему отвратительно, оно дестабилизирует его. Необходимо иметь прочное, постоянное общественное положение, думать о будущем, о безопасном будущем, о том, чтобы гарантировать его от любого посягательства». Наконец, надлежит иметь хозяина, занимать определенное место на иерархической лестнице. Человек существует, только когда он вписан в определенные отношения господства. «У кого вы работаете? Иными словами, раз вы не хозяин, то должны быть слугой. Дело не в вашей индивидуальной удовлетворенности, а в необходимости поддерживать порядок». Дисциплине в облике закона противостоит именно противозаконность, предъявляющая себя как право; не столько уголовное правонарушение, сколько недисциплинированность является причиной образования бреши. Недисциплинированность языка: неправильная грамматика и тон реплик «указывают на резкий раскол между обвиняемым и обществом, которое в лице председателя суда обращается к нему в корректной форме». Недисциплинированность, вызываемая врожденной, непосредственной свободой: «Он прекрасно понимает, что подмастерье, рабочий - раб, а рабство плачевно... Он прекрасно понимает, что уже не сможет наслаждаться этой свободой, этой владеющей им потребностью движения в устоявшемся порядке жизни... Он предпочитает свободу, и важно ли, что другие считают ее беспорядком? Свободу, иными словами — спонтанное развитие индивидуальности, «дикое» развитие, а значит, грубое и недалекое, но естественное и инстинктивное». Недисциплинированность в семейных отношениях: не имеет значения, был ли этот несчастный ребенок брошен или убежал сам, потому что он «не смог бы вынести рабство воспитания, родительского или иного». И во всех этих мелких недисциплинированностях, в конечном счете, отвергается «цивилизация» и пробивает себе путь «дикость»: «Работа, лень, беззаботность, распутство, все что угодно, только не порядок; в чем бы ни заключались занятия и распутство, это жизнь дикаря, живущего одним днем и не думающего о будущем».
Несомненно, анализы в «La Phalange» не могут рассматриваться как типичные для тогдашних дискуссий о преступлении и наказании в массовых газетах. Тем не менее, они принадлежат к контексту этой полемики. Уроки фурьеристов не прошли втуне. Они получили отклик, когда во второй половине XIX века анархисты, избрав своей мишенью уголовно-правовую машину, поставили политическую проблему делинквентности; когда они желали видеть в ней самое боевое отвержение закона; когда они пытались не столько возвеличить бунт делинквентов как геройство, сколько отделить делинквентность от захвативших ее буржуазной законности и противозаконности; когда они хотели восстановить или создать политическое единство народных противозаконностей.»
О чем говорит это стремление «восстановить или (что еще более показательно) создать единство народных противозаконностей»? – Об искони укоренившемся и всеобъемлющем глобальном противостоянии людей как рода людского в целом – власти, той реальной по эффективности и масштабности своего воздействия силе, которая контролирует и направляет его развитие. Народная стихия в лице анархистов провозгласила, хотя и не до конца осознанно, желание и потребность вернуться к глобально-фундаментальному противостоянию, не понимая искусственного характера (навязанного человечеству извне, а не в результате спонтанного всемирно-исторического развития цивилизации на планете) этого отношения. Таким образом, мы убеждаемся во вторичном характере классовых отношений, как и формирования классов, как уже своего рода дисциплинирования (европеизации) человечества на основе неписанного и почти несознаваемого людьми все равно к какому бы классу или сословию они не принадлежали, однако же по-настоящему действительного закона. Собственно вся история и может быть резюмирована как концептуально и методологически, тщательно и безжалостно к людям, к человеку как таковому, закольцованная структура эксплуатации отчужденной спонтанности как ресурса развития. Опять же глобально. И мальчик в данном случае лишь изобличает в лице судьи и суда как официальной инстанции рабский характер власти имущих и государства как такового. Действительно, по сравнению с королевской властью, скандальный характер которой вскрылся другим таким мальчиком в сказке Андерсена «Волшебное платье короля», положение вещей явно усугубилось.
К сожалению Фуко не дожил до 90-х прошлого века когда мир был ввергнут в диалектическую фазу «отрицания отрицания» какой бы то ни было дисциплинированности и законности путем последовательного стимулирования дикой спонтанности и поощрения в самых диких формах индивидуальности за счет всего общества и его будущности. Как правильно заметил А. Секацкий гораздо более фундаментальное отношение должно быть описано по аналогии с произведением М. Фуко в сочинении под названием «Выслеживать и шпионить». Впрочем, труд сей мог бы быть написан только после окончательной победы воссозданного «политического единства народных противозаконностей». Недаром политический либерализм (по существу мировое масонство) в лице Фукуямы поспешил прихватизировать концепт «конца истории» упреждая осознание людьми апокалиптичности, финальности глобализации.
Я уже предлагал в обсуждениях сделать Гайдпарк открытым народным университетом. Своё слово надо держать, ведь, предлагая это, я вменил себе в обязанность поработать над основанием. Возможно, точно обозначенный вопрос и является этим основанием?
http://gidepark.ru/user/74645154/article/117375
Прочитала все, но не все поняла. Надо почитать бы произведения М.Фуко. И еще посмотреть сериал Валерии Гай Германики «Школа». Кстати, начала его смотреть.
ОтветитьУдалитьДействительно, автор статьи поднимает актуальную тему - воспитания будущего поколения, при чем воспитания его нравственности. Он рассматривает в качестве результата воспитания - делинквентное поведение одного подростка Беаса. Здесь рассматривается противостояние закона, дисциплины в лице судьи и недисциплинированности, свободы в лице Беаса. Комментарии из газет объяснят эту ситуацию:
"Дисциплине в облике закона противостоит именно противозаконность, предъявляющая себя как право; не столько уголовное правонарушение, сколько недисциплинированность является причиной образования бреши..."
И во всех этих мелких недисциплинированностях, в конечном счете, отвергается «цивилизация» и пробивает себе путь «дикость»".
Поэтому тут возникает вопрос о том, как надо воспитывать родителями своих детей: опираясь на закон, требуя соблюдать во всем дисциплину, порядок, или следуя естественному развитию детей, давая им свободу?
Я считаю, ответ на этот вопрос нужно искать через анализ современной ситуации, отдельно для каждой семьи.
Но нельзя полностью отвергать нормы права, нормы общества в воспитании детей. Так как нужно воспитывать у них самостоятельность, ответственность за свои поступки и другие основы нравственности. И в то же время они должны быть свободными, но в некоторых пределах. Конечно, им не избежать ошибок, но так они научатся быть ответственными за свои поступки.
Итак, поведение подростка можно понять. Но каково будущее этого подростка? А может это вызов обществу?
Так, данная статья заставляет задуматься над проблемой воспитания, а также другими, связанными с ней проблемами.